В русскоязычных соцсетях есть свой неповторимый стиль общения, который точнее всего характеризуется не вполне литературным термином «срач». В сраче главное — это не дискуссия, а ритуальное «сам дурак». Причем конкретные реализации этого «сам дурак» многочисленны, цветисты, индивидуальны (для лучших образцов, конечно) и являются едва ли не главным предметом аплодисментов или разочарования болельщиков.
И дело вовсе не в политике. Политика заряжена по определению. Но срач заполняет любое обсуждение аквариумов, рецептов, грамматики или компьютеров. Практически для любой темы в одном из первых комментов вы увидите человека, который пришёл не обсуждать предмет, а сообщить собеседнику, что тот идиот.
Разница между, например, англоязычной дискуссией и русскоязычным срачем вовсе не субъективна. Социологи описывают ее в терминах уровня межличностного доверия, который заметно различается в разных культурах.
Есть известный вопрос из социологических опросов: «Можно ли большинству людей доверять, или в отношениях с людьми нужно быть осторожным?» Ответы оказываются удивительно стабильными по странам. На основе этого исследователи условно делят общества на high-trust и low-trust — общества высокого и низкого доверия.
Речь не о том, «добрые» там люди или «злые». Речь о базовом ожидании от незнакомца.
В обществе высокого доверия человек по умолчанию предполагает, что собеседник не пытается его обмануть, что спор — это не атака на статус, а несогласие не делает человека врагом. В обществе низкого доверия стартовая установка другая: «ищи подвох», «всё не просто так», «нейтральность подозрительна».
Классические примеры высокого доверия — скандинавские страны, Нидерланды, германоязычный мир, отчасти англосаксонский. Исторически там сложилась специфическая комбинация: протестантская этика, работающие суды, договор, который обычно выполняется, полиция без презумпции враждебности. Из этого постепенно вырастает культура спокойного несогласия. Отсюда характерное английское: «I disagree with your conclusion». Русский аналог в интернете вы знаете.
Из вышенаписанного не следует, что западные соцсети — рай вежливости. Агрессии там хватает, но она упакована в другую форму: моральное осуждение, пассивная агрессия, cancel culture. Удар наносится не через прямое унижение, а через демонстрацию морального превосходства. Свои нюансы.
На другом полюсе спектра уровней общественного доверия — постсоветское пространство. Хрестоматийный пример low-trust society. Не потому, что люди «хуже». А потому что несколько поколений жили в условиях двойной морали, официальной лжи, слабых или избирательно работающих институтов и государства, которому не доверяли и боялись одновременно. В таких условиях выживает не тот, кто доверяет, а тот, кто первым распознаёт угрозу и при необходимости первым атакует. Ну и вообще, «Бей своих, чтобы чужие боялись.» «Боятся, значит уважают.» «Колебался вместо с генеральной линией партии.» И так далее до бесконечности.
Отсюда напрямую следует интересный эффект: публичное высказывание воспринимается не как обмен мнениями, а как попытка самоутверждения или борьба за статус. Нейтральное «мне кажется, этот фильм слабоват» читается как «говорящий демонстрирует своё интеллектуальное превосходство». Очевидным ответом становится ранговый удар, а не аргумент.
В русскоязычной культуре к этому добавляется ещё одна вещь: слишком «гладкое» общение подозрительно. Фраза «давайте уважать разные точки зрения» воспринимается не как признак зрелости, а как слабость или лицемерие. Отсюда любовь к «резанию правды-матки» как признаку искренности. Грубость — это честность. Вежливость — это маска.
Интересный случай — Израиль, который в обе модели не укладывается. Здесь очень высокий уровень взаимопомощи и горизонтальной самоорганизации — и одновременно жёсткая полемика, хроническое недоверие к элитам и постоянный конфликт идентичностей. Израильтянин может страшно орать на тебя пять минут, а потом поехать вытаскивать тебя из беды. Это не скандинавское «мы доверяем незнакомцам», это скорее «я тебе не доверяю, но раз мы в одной лодке — помогать буду до конца».
Соцсети этот режим не создали — они его просто усилили до видимости невооружённым глазом. Но соцсети сделали кое-что специфическое. В живом разговоре работают тормоза: мимика собеседника, пауза, интонация — всё это даёт сигнал «стоп, ты перегнул». В интернете этого нет. Зато есть анонимность или полуанонимность, есть аудитория (реальная или воображаемая), и есть главное — мгновенность. Между импульсом «ударить» и самим ударом нет зазора, в котором обычно живёт здравый смысл.
Для high-trust культуры это неудобство. Для low-trust — идеальная среда. Здесь не нужно притворяться, что ты доверяешь незнакомцу. Здесь стартовая настороженность не выглядит странно — она норма. Алгоритмы при этом делают своё дело: конфликт генерирует вовлечённость, вовлечённость генерирует показы. Платформа не нейтральна — она активно премирует именно тот тип реакции, который в low-trust культуре и так доминирует. Получается идеальный резонанс.
Из сказанного надо бы сделать вывод о том, что в русскоязычных соцсетях не живут особо злые люди. Просто культура общения десятилетиями тренировалась в режиме настороженности.
Надо бы. Только я ведь тоже — представитель той самой культуры. Хоть и ослабленной тремя десятками лет проживания в Израиле. Поэтому моя концовка будет другой: … … … …! (Вырезано самомоцензурой)