Есть вещи, которые плохо переводятся. Не потому что переводчики недостаточно стараются, а потому что для перевода нужен берег на другой стороне реки — какое-то слово в языке назначения, которое ждёт и машет рукой. Иногда берега нет.
Все знают (все?), что буддизм утверждает, что ничего не существует, а весь мир — иллюзия. На самом деле, “не он украл? а у него украли, но в общем — таки да: причастен к краже.” На самом деле Гаутама говорил не о несуществовании, а о “невечности”. Если хотите, непостоянстве. И это позднее довёл до логического предела Нагарджуна, заявивший, что в мире есть лишь Шуньята — пустота. Впрочем, пустота ли? На самом деле исходно шунья ничем не отличается от вакуума. А вакуум — штука прелюбопытнейшая. Вы знаете, что происходит, если попытаться создать очень глубокий вакуум в лабораторных условиях? Где-то в районе остаточного паскалей? В этой самой пустоте начинают из ниоткуда появляться частицы. Просто энергия, вложенная в откачку газов, начинает преобразовываться в массу. В полном соответствии со знаменитой формулой . Так ведь и в Шуньяте откуда-то берутся все явления нашего мира.
Буддизм ищет избавления от страданий. Ой ли? Dukkha — не «страдание». Это примерно как переводить запах сырой земли после дождя словом «влажность». Вроде, верно. Но что-то упущено. Всё упущено. Фактически, дуккха — это тягостность ввиду невозможности за что-то зацепиться. Суета сует и томление духа. Всё, за что берёшься — рука проходит чуть дальше, чем ожидаешь. Или чуть раньше останавливается. Зазор везде.
Средневековые мистики на Западе иногда называли это inquietum cor nostrum — неспокойное сердце, которое не найдёт покоя, пока… и дальше у Августина шло богословское завершение. Буддизм завершения не предлагает. Оставляет открытым.
Примерно в то же время, когда физики обнаружили, что атом почти пустой и ведёт себя неприличным образом… Кстати, что там об атомах? Атом, как всем известно, состоит из ядра и электронов. При этом электроны практически ничего не весят и непонятно где находятся, оставляя нас наедине с вероятностным характером их локализации. И ещё Резерфорд показал, что большая часть атома — это пустота. А в ядре? Протоны и нейтроны? А дальше? А дальше — ой! Они состоят из кварков, которые больше, чем сами протоны и нейтроны. Но это неточно, потому что для высвобождения кварков нужно столько вложить энергии, что масса вполне может из неё и возникнуть. И это мы ещё в теорию струн не лезем — бережём психику читателя. В общем, атом — это, господа мои, одна сплошная шуньята. А мы с вами, между прочим, из атомов сделаны. Со всеми вытекающими последствиями.
Так вот, примерно в то же время, когда физики обнаружили, что атом почти пустой и ведёт себя неприличным образом, Борхес писал рассказы о библиотеках, которые содержат все возможные книги, о садах, где расходятся тропки, о людях, которые помнят всё и не могут забыть ничего. Он не был физиком. Он был просто внимательным читателем — Шопенгауэра, Беркли, «Тысячи и одной ночи», средневековых каббалистов. Он каким-то образом почувствовал, что «вещь» — это рабочая гипотеза. Удобная, часто необходимая, но именно гипотеза.
Физика пришла к этому через эксперимент. Борхес — через библиотеку. Нагарджуна — через вопрос, который он задавал снова и снова, как тихий собеседник, который не даёт закончить фразу.
Нагарджуна интересен тем, что он разрушает не только то, что разрушают обычно. Допустим, вы уже согласились: нет постоянных сущностей, всё непостоянно, мир — процесс, а не набор предметов. Нагарджуна смотрит на вас с мягким интересом и спрашивает: а «процесс» — это теперь ваша сущность? Но тогда его нет? А отсутствие процесса — оно есть?
Это немного напоминает ту особенность дзен-буддийских историй, где мастер бьёт ученика палкой именно в момент, когда ученик думает, что наконец всё понял. Не из жестокости. Просто понимание не должно затвердеть.
Европейская мысль со времён Аристотеля ищет то, что она называет субстанцией — носителем свойств, устойчивым основанием за текучей поверхностью явлений. Это не просто философская привычка. Это, кажется, что-то встроенное в язык: подлежащее и сказуемое, «предмет делает что-то», грамматика как тихая онтология.
Интересно, что иврит в этом отношении ведёт себя немного совсем иначе. У евреев это — не баг, а фича. “Ребе, но вы же не можете сказать тому, что он прав, а потом тому — что он прав!” — “Конечно, не могу. И ты прав.”
Может быть, поэтому каббала так спокойно работает с парадоксом: дин и хесед, суд и милость — не антитезы, которые нужно разрешить, а напряжение, которое удерживает конструкцию. Как свод держится потому, что камни давят друг на друга.
Но всё это — слишком большие слова для вечера.
Иногда достаточно просто заметить, как меняется свет на стене. Или как одна мысль переходит в другую без видимой причины. Или как человек, которого ты знаешь двадцать лет, вдруг поворачивается чуть иначе — и ты понимаешь, что немного не знаешь его.
Буддисты называют это анатта — не-я, отсутствие постоянного ядра. Это звучит пугающе. На практике это просто означает, что человек немного больше, чем его можно пересказать.
И это, в общем, хорошая новость. Впрочем, это высказывание непостоянно и может быть истинным лишь на неуловимое мгновение.