Машка родилась и выросла в маленьком городке в Подмосковье и знать не знала ни про каких евреев. Обыкновеннейшая российская семья: мама, папа и две дочки. Папа попивал, а выпивши, побивал. Доставалась и маме, и детям. Не каждый день, но, по мнению Машки, слишком часто. Когда сестре было восемнадцать, а Машке пятнадцать, отец в очередной раз всех поколотил, и женская часть семьи решила, что с этим надо что-то делать. Тут вдруг, к Машкиному немалому удивлению, выяснилось, что мама вообще-то еврейка, а потому решили поехать в Израиль.
Оформили документы, собрали вещи и вскоре уже искали квартиру в Иерусалиме. В Израиле все было странно и непривычно: язык, люди, жара. Мама день и ночь работала уборщицей, старшая сестра искала личного счастья, а Машка пыталась хоть как-то приспособиться к новой школе на непонятном языке. Потом сестра засобиралась замуж. В гостях у подруги познакомилась с парнем и – с первого взгляда. Парень оказался религиозным, всяких там конфетно-букетных периодов не признавал, поэтому вскоре сестра была уже замужней дамой в ожидании первенца.
Потом мама вдруг заявила, что хочет вернуться к отцу. Этого Машка понять не могла. У нее папа никаких чувств, кроме обиды и страха, не вызывал. Они с сестрой пытались маму отговорить, но не преуспели. В общем, к тому моменту, когда Машку через три года призвали в армию, иврит она освоила и школу закончила, но поскольку ее родители проживали за границей, то она получила статус “солдат-одиночка”.
В армии Машке, в принципе, нравилось. Народ хороший, ее ценят. Как солдату-одиночке, помогают. И деньгами, и морально. Немного нудно в караулах по восемь часов стоять, но потом все равно приходит суббота, отпуск, можно к сестре рвануть в Иерусалим, а можно по друзьям, которых много.
И тут в России умерла бабушка. Бабушку Машка любила и смерть ее переживала. Ревела. С распухшим от слез лицом пришла к комбату просить отпуск съездить на похороны. Комбат дал ей семь дней отпуска, и Машка пошла заказывать билеты и даркон – израильский загранпаспорт.
В Шереметьево на проверке паспортов была очередь. Машка положила свой даркон на стойку пограничника. Тот посмотрел на нее, прочитал что-то на компьютере и попросил пройти в комнатку сбоку от стоек. Там был еще один пограничник и еще какой-то тип в штатском.
– Скажите, Мария, а почему вы предоставили на пересечение границы свой израильский паспорт? – спросил ее второй пограничник.
– А в чем дело? – спросила Машка.
– А дело в том, что по нашим данным вы являетесь еще и гражданкой Российской Федерации. А по международным законам лица, обладающие двойным гражданством, обязаны пользоваться на территории стран, гражданством которых они обладают, паспортом соответствующей страны. Таким образом, начиная с пересечения границы Российской Федерации и до того момента, когда вы покинете ее, вы обязаны пользоваться российским паспортом.
Российский паспорт у Машки был. И она взяла его с собой. На всякий случай. Мало ли, может, льготы какие или еще что. Но тут выяснилось, что паспорт ее безнадежно просрочен. Пограничники сказали Машке, что они могут впустить ее на территорию России, но вот выехать обратно по просроченному паспорту она не сможет. Машка понятия не имела, на сколько времени может затянуться процедура продления паспорта. Более точно, она понятия не имела, как вообще это делается. Поэтому она сказала, что ей нужно срочно позвонить и попросить продление отпуска.
– А у вас что, на работе с этим строго? – спросил ее пограничник.
– Ну да, армия – это все-таки армия.
Услышав про армию, пограничник переглянулся с типом в штатском.
– Ну что же, идите, звоните, – сказал пограничник. – А потом мы вас ждем.
Комбат, услышав Машкину историю, забеспокоился. А потом сказал, что он настоятельно рекомендует ей немедленно лететь обратно. И тон его был вовсе не рекомендующий, а скорее приказывающий.
Машка побежала к кассам. Оказалось, что ближайший билет до Тель-Авива есть только на послезавтра. Денег у Машки было в обрез, да и перспектива провести две ночи в международной зоне аэропорта ее не очень радовала. Она позвонила командиру еще раз. Комбат сказал, чтобы она взяла билет на ближайший рейс в любую третью страну. У Машки не было денег – обратный билет был куплен на рейс через неделю, а с собой она взяла совсем немного. Да и вообще, откуда деньги у солдатки-одиночки? Комбат выслал ей деньги на карточку. Сказал, мол, потом разберемся, а сейчас главное улететь. Машка купила билет на Стамбул, вылет через три с половиной часа.
В зале ожидания к ней вдруг подошли те самые пограничник и тип в штатском.
– Мария, ну что же вы? – спросил пограничник. – Мы вас ждем, а вы не идете.
– Понимаете, мне командир приказал немедленно лететь в Стамбул, теперь я жду посадки.
– Понятно, – сказал пограничник. – Давайте-ка мы вам поможем. А то негоже вам тут часами сидеть.
Машка не совсем поняла, как именно ей могут помочь. Но как-то автоматически согласилась. Они зашли в комнату. Ей предложили присесть. А потом попросили написать, где точно находится военная база, на которой она служит, как зовут командира, как зовут других офицеров, какой у Машки личный номер и все такое.
Машка, стала догадываться, что все пошло как-то не так. Она сказала, что не имеет права давать те сведения, которые у нее просят. “Тогда ты отсюда вообще никогда не выйдешь, – прошипел тип в штатском. – И про Израиль свой можешь забыть.”
– Мария, ну что вы, в самом деле, – по прежнему располагающим голосом сказал пограничник. – Ведь это – простая формальность. Поверьте, мы все это и так знаем. Просто у нас тоже есть начальство, и оно требует удостовериться, что вы говорите нам правду. А потом мы вас посадим на ваш рейс. И никто за пределами этой комнаты ничего не узнает.
Но Машка уперлась. Она не совсем понимала, куда клонят оба ее собеседника, но инстинктивно чувствовала, что все это очень нехорошо. И у нее включился парализующий страх, как когда отец бил. Она ничего не говорила, только качала головой и плакала.
– Ладно, Мария, я вижу, что по-хорошему вы не хотите. – сказал пограничник. – Сейчас мы отведем вас в камеру. Посидите там, подумайте. Потом решите, хотите ли вы вернуться домой, или же предпочитаете провести в такой камере много лет.
Оказывается, в аэропорту есть маленькая тюрьма. Машку посадили в камеру. Маленькое помещение с решетками на окнах и койкой, привинченной к полу. Без матраса и белья. Машка села на койку, обняв колени руками. Реальность происходящего все еще не уложилось у нее в голове, ей казалось, что сейчас она проснется, и все это закончится. Но оно не заканчивалось.
Машка не знала, сколько времени прошло. Телефон у нее забрали, а часов она не носила. Наверное, самолет в Турцию давно улетел, плакали комбатовские денежки. Да и сам комбат, и вообще весь Израиль – они существуют или приснились? Она уже и сама не знала.
Вдруг дверь открылась. Зашел пограничник, не тот, который ее допрашивал, а новый, незнакомый. Он вывел Машку, вернул ей телефон, рюкзак, кошелек. Провел ее в к воротам вылета – оказывается, самолет еще не улетел, а прошло чуть больше двух часов. Все еще не понимая, что происходит, Машка прошла в самолет. Сразу после взлета она вырубилась и проспала всю дорогу. Проснулась перед самой посадкой. Из аэропорта позвонила комбату. Комбат сказал, что все хорошо, сейчас ее встретят и помогут. Через минуту к ней подошли двое молодых ребят, в которых она по каким-то трудноуловимым признакам опознала израильтян. Они спросили на иврите, хочет ли она поесть или еще чего-нибудь, перед тем, как они посадят ее на рейс “Эль-Аля” домой. Приключение закончилось.
(Вся эта странная и довольно мерзкая история произошла несколько дней назад. Произошла на самом деле. Разумеется, Машку в реальности зовут иначе. Еще пару деталей я изменил. Ну и добавил кое-каких мелочей для антуража. Но все главное: шереметьевские пограничники, просроченный паспорт, срочная эвакуация, попытка вербовки и два часа в камере изолятора – это все правда. К моему немалому огорчению.)