(Продолжение. Начало ЗДЕСЬ)
День в шаолиньской школе боевых искусств Малин был насыщенным — в том смысле, в каком насыщена губка, которую с утра до вечера отжимают, а она продолжает выделять пот.
До завтрака — часик разминок, растяжек и чего-то, что организаторы гордо именовали тайцзицюань. Я бы назвал это “тайцзи для тех, кто еще не проснулся”: главное — присутствовать и не падать. Потом завтрак, потом два с половиной часа тренировок, потом обед, потом снова два с половиной часа тренировок, потом ужин и “личное время” — то есть время, когда ты лежишь и думаешь, зачем ты это делаешь. Два раза в неделю добавлялся урок китайского. Программа, в общем-то, здравая — вопрос в том, кто и как ее наполняет.
Директором школы был китаец лет сорока, везде рекламированный как “настоящий шаолиньский монах”. При встрече он произвел впечатление человека, который действительно медитирует — возможно, по поводу прибыльности своего предприятия. Ничего плохого о нем не скажу. Просто он нами, собственно, и не занимался.
Занимались с нами другие. В основном — молодые ребята, бывшие призеры провинциальных чемпионатов по шаолиньскому ушу. Ушу они знали великолепно. Преподавать — не умели от слова “совсем”. Это, впрочем, была не моя проблема, потому что я занимался с Мастером Ином.
Мастер Ин был человеком, которого природа явно создавала для роли доброго дядюшки в китайской комедии. Веселый, умный, лет пятидесяти, отдаленно похожий на Сэммо Хунга — особенно в профиль. Тайцзи он знал хорошо, преподавать любил и умел, и вообще с ним было приятно и интересно. Одна проблема: он преподавал стиль Чэнь, а я — убежденный янщик. Чэнь — прекрасная вещь, я много раз честно пытался его полюбить. Не получалось. С Мастером Ином попробовал еще раз. Снова не получилось. Мастер Ин смотрел на меня с сочувствием человека, который впервые видит пациента, хронически устойчивого к любому лечению.
Зато сам факт шестичасовых тренировок в день — это было неплохо. Лето, восточная Цзянсу, влажность девяносто процентов, и ты существуешь в непрерывном потоке собственного пота в состоянии, которое буддисты, вероятно, называют “особой формой просветления”. В этот момент Мастер Ин благожелательно предлагал “добавить градусов пять в растяжке — так вообще кайф будет”. Он был неисправимым оптимистом. Первая неделя пролетела незаметно — вероятно, вместе с несколькими литрами жидкости.
Со школьным начальством дело обстояло хуже. Оно было захвачено древней и священной китайской игрой “чья школа ушу круче” и играло в нее с азартом и самоотдачей, достойными лучшего применения. Чуть не через день делегация школы с учениками во главе отправлялась на соревнования в соседние города. Соревнования представляли собой не спарринги — упаси Конфуций — а показательные выступления таолу (для тех, кто знает каратэ: ну, как ката, только с флагами и под музыку) плюс массовые кричалки-распевки-растанцовки. Несколько звезд срывали аплодисменты, остальные изображали восторженную публику. Воздерживаться от поездок категорически не поощрялось — это же лицо школы.
Лицо китайской школы боевых искусств, как я выяснил, определяется двумя параметрами. Первый: насколько крут глава — желательно, чтобы у него было побольше кубков. Второй, и это важнее: сколько в школе иностранцев. Европейцы — это особый шик. Их больше не называют “белыми варварами”, как в старые добрые времена. Теперь в ходу бай хоу — “белая обезьяна” (оскорбительное, но честное) или лао вай — “старина иностранец” (нейтральное и даже немного ласковое). Парадокс в том, что именно количество “белых обезьян” определяет статус заведения. Наша школа состояла из иностранцев почти сплошь — видимо, начальство считало это каким-то особым достижением и строило на этом далеко идущие планы.
Мне все эти культурные мероприятия были невыносимо скучны. Я тихо начал от них “откашивать” — с нарастающим мастерством и уменьшающимися угрызениями совести.
За отсутствием иных развлечений я повадился бродить по окрестностям — один или с кем-нибудь из других учеников. Вокруг “Лошадиной горы” (Малин — вот что это значит) расстилались бесконечные поля. Натурально бесконечные, как в русской классике, только вместо березок — крестьяне, копающиеся в земле. Техника у них была, но большую часть работы они делали руками — с методичностью, вызывающей уважение и легкое головокружение.
Километрах в двадцати был городок Синь-И. Мы ездили туда в супермаркет и в баню. Баня была главным медицинским учреждением школы: массаж спасал от суставов и мышц, которые после тренировок издавали звуки, не предусмотренные анатомией. Мне там, совершенно неожиданно, вылечили пару застарелых болячек. Китайская медицина смотрела на меня со скромным торжеством человека, который привык к таким чудесам.
Урок китайского я посетил один раз. Не потому что не люблю язык — люблю, и свои пробелы в нем отлично осознаю. Но халтуре должен быть предел. Учительница искренне верила, что если написать фразу на доске и прочитать ее вслух пару раз, то она намертво впечатается в память учеников и немедленно начнет применяться в жизни. Возможно, это работает с аудиторией, у которой за плечами десять лет иероглифики. На нас метод давал скромные результаты.
В целом — шесть часов тренировок в день хорошо прочищают голову от всякой рефлексии. Замечаешь, что тебе что-то не нравится, мысленно фиксируешь — и забываешь. Просто не успеваешь думать. Так и дотянул до выходных.