В 1989 году меня отправили везти делегацию школьников-призеров олимпиад по химии на последнюю Всесоюзную летнюю школу юных химиков в пионерлагерь «Орленок». До распада СССР было ещё два года, но мир вокруг нас начал уже необратимо меняться. Он состоял из странной смеси старого и нового, и от этой смеси кружилась голова, и было весело и страшно.
Я никогда прежде не был во всесоюзных лагерях – Артеке или Орленке. Чтобы попасть туда, школьник должен был иметь семью с супер-крутыми связями, которых у нас не было. Это было даже не обидно. Кто-то бегает быстрее других, кто-то богаче, у кого-то связи – так все сложилось, чего тут завидовать? А вот взрослым, надо же, сподобился в “Орленок” попасть.
«Орленок» – это было круто. Огромный комбинат по перерабатыванию детских душ с налаженными конвейерами. Процесс начинался ещё в Туапсе, где в центре города стояла приемная база пионерлагеря, от которой маленькие автобусы с вожатыми- сопровождающими отвозили детей в лагерь. Ну и нас-сопровождающих заодно. Обойти лагерь пешком занимало не менее часа. Впрочем, свободное перемещение по территории не поощрялось. Лагерь состоял из нескольких дружин, каждая из которых была вполне самостоятельным пионерлагерем. Вот в дружине воспитаннику и надлежало пребывать под плотной опекой вожатых и сотрудников. Вожатые жили в отдельном девятиэтажном вожатском корпусе. В котором, помимо прочего, был замечательный буфет с весьма приличной едой за живые деньги. Пионерам в вожатский буфет заходить запрещалось. Нас-сопровождающих делегации тоже старались туда не пускать, но нам было уже вполне наплевать на все их запреты.
Сопровождающим выделили пару домиков, где мы и жили в комнатах человек по десять посреди леса и в паре сотен метров от моря. «Удобства» напротив корпуса, столовая – десять минут хода.
Школьникам нашим читали лекции маститые академики, профессора из МГУ и учителя специальных школ при известных университетах. На лекции мы ходили – они бывали очень стоящими. В остальном с лагерной жизнью мы были связаны только через столовую по три раза в день. Столовая, впрочем, заслуживает отдельного разговора. Наверное, в старые «доперестроечные» времена в ней кормили примерно как во всех пионерлагерях СССР, но лучше. Но в 1989 продукты стали совсем дефицитными, система начала рассыпаться, а кормежка в столовой стала совершенно несъедобной. Детки наши от неё куксились, а мы пытались своим примером показать этим неженкам, что все в порядке, а еда съедобна. Проблема состояла в том, что это было неправдой, а еда в столовой была мерзкой даже по масштабам советского общепита.
Уже через несколько дней мы проторили дорожку в вожатский корпус в буфет. Потом – в посёлок. В посёлке мы закупали ящиками спиртное, консервы и фрукты, на которых и держались. У детей такой возможности не было. Однажды мы увидели у дверей столовой демонстрацию протеста воспитанников под лозунгами «Лучше умереть от голода, чем от еды.» После демонстрации кормить стали чуточку лучше, хотя до минимально съедобного уровня все равно недотянули.
Мы привезли делегации со всех концов Союза. Даже прибалты ещё приехали, хотя уже держались особняком. Впрочем, моими лучшими друзьями оказались как раз сопровождающие из Литвы и Латвии. А литовскую песню “Ariau, ariau, ariau”，которой меня научил Альгис – сопровождающий литовских школьников, я до сих пор иногда напеваю. А ещё были у нас делегации французов и американцев. В рамках нового мышления, разоружения и сотрудничества. Американцы сразу послали всех и ходили есть всей делегацией в вожатский корпус. А девчонки-француженки настолько хотели дружить с нашими школьниками, что даже отказались от специального меню для иностранцев и изо всех сил пытались справиться с той гадостью, которой кормили остальных. Поэтому все сразу полюбили французов и отстранились от американцев. Которым, впрочем, было все равно.
Вся эта размеренная лагерная жизнь кончилась в один день. У лагеря «Орленок» были шефы – местная погранзастава. Пограничники приезжали на каждую смену. Приехали и на нашу. И в качестве жеста особенно доброй воли дали школьникам пострелять из Калашниковых по морю. Вот та стрельба и разделила всех, точно и мгновенно. Наши «совки» были вне себя от счастья от того, что им дали в руки боевое оружие с боевыми патронами. Прибалты сказали, что это – развлечение для неандертальцев, сбились в кучу и враз перестали понимать по-русски. А американцы и всеобщие любимицы француженки вдруг побледнели как-то сразу, собрали вещи и уехали домой.
Все это произошло не в самый последний день смены. Потом были ещё дни, в которые что-то происходило. Мы о чем-то говорили, кого-то слушали. Но я не помню обо всех этих днях ничего. Совсем ничего. Почему-то смена в пионерлагере закончилась после тех выстрелов по воде.