В воздухе отчётливо пахнет выборами. И снова это мерзкое ощущение вопроса, на который нет ответа: голосовать особенно не за кого.
Одни партии для меня невозможны идеологически. Другие вроде бы говорят правильные вещи, но выглядят как деградация собственной же идеи. Ну не верю я в «ум безумствующей толпы»! Третьим не веришь… потому что не веришь. Четвёртые кажутся разумными, но слишком слабыми. Пятые застряли где-то между ностальгией, популизмом и телевизионным шумом.
Что хуже, дело уже давно не в конкретных политиках. И не в одной маленькой стране, а как минимум в масштабах одной маленькой планеты. Это глубже. Это ощущение общего огрубления и деградации мира.
Люди стали хуже фильтровать информацию. Хуже различать серьёзное и шум. Хуже понимать, что другой человек может быть умнее тебя — и что у него можно чему-то научиться вместо того, чтобы мериться эго. В результате качество управления падает буквально везде: от сотовых компаний и больничных касс до университетов и государств.
Навязчивая ассоциация — поздний Рим. Не школьный Рим с гладиаторами, а тот поздний, усталый, перегруженный бюрократией, внутренними конфликтами и бесконечным ощущением, что система больше не справляется с собственной сложностью.
От констатации того, что всё — от обслуживания клиентов в сотовой компании до целых стран и международных организаций — стремительно и необратимо деградирует, мысль естественно переходит на Айзека Азимова, которому нечто подобное, по-видимому, приходило в голову почти сто лет назад. По его собственному признанию, в 1941 году он начал задумываться и писать «Основание». Оно же «Установление». Оно же «Академия». Оно же, в конце концов, Foundation. Символический год для еврея — выходца из Российской империи, живущего в Америке, правда?
Но ведь вся идея химика-Азимова абсолютно физикохимическая. В сущности, «Основание» — это книга про энтропию. И про неравновесную термодинамику в духе Ларса Онзагера.
Есть такая неприятная физическая концепция: сложные системы сами по себе норовят расползтись в хаос. Чтобы держать форму, нужно постоянно что-то вкладывать. Перестал — и пошло-поехало. Но есть и другая сторона. Если систему разогреть достаточно сильно, внутри хаоса вдруг сам собой возникает новый порядок. Буквально: в тонком слое масла на горячей сковородке появляются правильные шестиугольники — красивые, как пчелиные соты. Никто не договаривался.
То есть хаос не всегда означает конец порядка. Иногда из него рождается новый.
Проблема в том, что общества — не сковородка с маслом. Никто не гарантирует, что вместо хаоса возникнет что-нибудь красивое. А если и возникнет — то не сразу и не такое, как виделось вначале. Собственно, об этом Азимов и написал свои романы. В центре которых — фигура человека, который всё понимает и ничего сделать не может. И тут включается азимовский чисто американский оптимизм: затевается сумасшедший план о том, как сделать то, что человек сделать не может. И да, всё идёт совсем не так — но это уже другая история.
А мы перетекаем к проблеме того самого человека, который всё видит и ничего не может сделать. И от того он печален. «Многие знания — многие печали».
Хотя это всего лишь ещё один неуспешный перевод ивритского מַרְבֶּה דַּעַת מַרְבֶּה מַכְאוֹב. Которое именно тем и потрясает, что в нём всё понятно и ничего нельзя перевести ни на один другой язык. Многие пытались, получилось так себе.
И над этими самыми «так себе» человечество который век собирается и обсуждает, и пережёвывает. Как правило, не зная, что в оригинале всё интереснее — но оригинал для них недосягаем. Кантовская «вещь в себе». (Тоже, кстати, дерьмовый перевод немецкого Ding an sich.) Квантовая принципиально недостижимая реальность по ту сторону наблюдений.
מַרְבֶּה דַּעַת מַרְבֶּה מַכְאוֹב — это не «многие знания — многие печали». И не «во многой мудрости много печали». И даже не «умножающий знания умножает скорбь» — хотя это ближе всего. В оригинале там гораздо более странная и физически ощутимая мысль. Не «мудрость делает грустным», а скорее: чем выше способность различать и понимать мир — тем выше внутренняя нагрузка на систему.
При этом одно из ключевых слов в этой фразе — מַכְאוֹב — грамматическое ископаемое. Древняя форма, которая пережила все упрощения языка и дошла до нас как есть — кусок очень старой породы в молодом пласте. Неправильно построенное с точки зрения самого иврита, но при этом абсолютно прозрачное и понятное. כְּאֵב — «боль». מִכְאָב — «болящее место». А מַכְאוֹב — это такая боль, которая сразу про всё, неконкретная, неправильная и оттого особо сильная. На правильном иврите было бы מִכְאוֹב. Но текст упрямо хранит неправильную огласовку.
О чём всё это? У автора окончательно уехала крыша? Ну, если угодно, можно и так. На самом деле во всех этих пассажах говорится про одно и то же. Про то, как сложные системы пытаются удержать форму во время роста хаоса.
Поздний Рим. Современная политика. Университеты. Азимов. Коэлет. Даже странная древняя форма слова מַכְאוֹב. Между всем этим нет формальной логической связи. Зато есть ассоциативная. Структурная, если хотите. Что-то типа картин Дали. (Вот и ещё один выброс в сторону по ассоциативной связи.)
Потому — попрошу Чат подогнать подходящую иллюстрацию. ИИ вообще силён по части ассоциативных связей. Собственно, на них он и существует.
И да, пока шли по цепочке, созрело решение вопросов, которые были в начале. Голосовать я буду за… Впрочем, вам я не скажу. Это интимное. И проголосую я за него не потому что он идеален, а потому что выглядит умеренным стабилизатором в системе, склонной к перегреву.
И ещё продолжу писать свои курсы. В стол и в интернет. Потому что я не знаю, как добраться до планеты Терминус и основать там проект Установления. А может, и нет никакого великого Установления — стойкого аттрактора, который собирает вокруг себя островки порядка. Возможно, настоящие терминусы цивилизации — это просто люди, которые продолжают аккуратно удерживать локальные островки связности: нормальный курс, нормальную лабораторию, нормальный язык, нормальную способность думать.
Примерно как европейские монахи раннего средневековья просто сидели в своих монастырях и просто переписывали старые скучные книги.