Человек произошёл от обезьяны, но цивилизацию создала лошадь
Практически все цивилизации, современные и исторические, — продукт завоевания. Кто-то приходил, захватывал, основывал великую культуру; потом приходил другой и основывал на её месте свою. Но есть любопытная закономерность: все эти культуры укладываются в пояс между 25-м и 55-м градусами северной широты. Севернее понятно — там жизни почти нет. Но южнее-то она есть. Почему же там такого не происходило?
Есть красивая теория Ибн Халдуна, согласно которой цивилизация развивается циклично. Из пустыни приходят бедуины, захватывают город, пользуются его благами, изнеживаются — после чего их свергает новая волна пришельцев. Теория называется асабийя, по-арабски примерно «солидарность, сплочённость, связь». Забавно, что от того же корня в иврите образуется слово «нервы», ацабим: тело связано нервами, именно они переносят информацию по «цивилизации» нашего организма. Проблема в том, что асабийя не отвечает на главный вопрос: почему самый первый город возник именно там?
Есть мнение, что культура была сконцентрирована в этом узком поясе потому, что именно там одомашнили лошадь. Благодаря ей люди, армии и чиновники преодолевали огромные расстояния за разумное время. Логика есть, хотя теория так себе. Максимум, что с неё можно взять, — красивый афоризм: «Человек произошёл от обезьяны, но цивилизацию создала лошадь». Звучит почти идеально — немного провокации, немного степного ветра над Евразией. А главное, в ней действительно есть доля правды.
Ведь за последние три тысячи лет практически все силы, всерьёз перекраивавшие карту мира, возникали в одной и той же широтной полосе — между субтропиками и югом умеренного пояса Евразии. Ассирийцы, персы, македоняне, арабы, тюрки, монголы, русские, европейские колониальные державы — все они принадлежат одной огромной зоне от Атлантики до Тихого океана. При этом тропическая Африка, Полинезия, бо́льшая часть Южного полушария и даже доколумбова Америка выглядят удивительно локальными. Там возникали государства, иногда весьма сложные, но их влияние не выходило за пределы собственного региона.
Отсюда и соблазнительное объяснение: всему причиной лошадь. Она резко увеличивает мобильность, позволяет держать связь на огромных расстояниях, перебрасывать войска и удерживать территорию. Евразийская степь становится гигантским транспортным коридором задолго до железных дорог. Гунны, тюрки, монголы, маньчжуры выглядят как разные версии одной и той же исторической программы, и если смотреть только на них, хочется сделать вывод: именно лошадь породила империю.
Увы, теория ломается о шумеров. А ещё сильнее — о Египет эпохи Древнего Царства. Первые настоящие государства появляются задолго до сколько-нибудь значимой конницы. Шумер создаёт города, бюрократию, письменность и налоговую систему без всякой кавалерии. Египет строит пирамиды без степняков и кочевников. Аккадская держава возникает прежде, чем лошадь становится серьёзным военным фактором. Получается, лошадь не создаёт цивилизацию — максимум определённый тип империи.
Что тогда? Возможно, зерновые. Первые государства возникают там, где есть культуры, которые хорошо хранятся, легко перевозятся и поддаются налогообложению: пшеница, ячмень, просо, позже рис. Государство в известном смысле и есть усложнившийся механизм охраны амбара. Ему нужны писцы, чтобы учитывать запасы, чиновники, чтобы собирать налоги, солдаты, чтобы охранять склады, судьи, чтобы разбирать споры вокруг этих складов. Ирригация Месопотамии и Египта лишь усиливает тенденцию: масса людей оказывается привязана к плодородной долине, где сотрудничество выгоднее войны. Самые ранние центры государственности — Нил, Тигр и Евфрат, Инд, Хуанхэ — все возникли вокруг очень продуктивного земледелия.
И снова увы. Если бы дело было только в сельском хозяйстве, тропики оказались бы впереди планеты всей — биологическая продуктивность там нередко выше, чем в умеренной зоне. Если бы дело было в населении, Индия регулярно завоёвывала бы половину Евразии. Если бы в богатстве — Китай никогда не попадал бы под власть кочевников. История снова сопротивляется.
По-видимому, факторы должны действовать вместе — получается некая «расширенная асабийя». Смотрите: хунну возникают рядом с Китаем, тюркские каганаты — между Китаем, Ираном и Согдом, монголы до Чингисхана столетиями существуют в экономической орбите Китая, маньчжуры — возле Минской империи, германские союзы — рядом с Римом. Даже арабский халифат возникает не в пустоте, а между Византией и державой Сасанидов. Везде не столкновение цивилизации с варварством, а взаимодействие центра и периферии внутри одной системы. Более того, сами периферии часто оказываются продуктом центров: Рим помогает сформироваться германским союзам, Китай способствует консолидации степи. Богатые государства буквально выращивают собственных будущих завоевателей.
Но и здесь остаётся вопрос: почему именно в этой части мира? Почему не в Полинезии, не в южной Африке, не на американских Великих равнинах? Полинезия особенно интересна. Там были великолепные мореходы, возможно, лучшие океанские навигаторы до Нового времени; они заселили гигантское пространство Тихого океана, совершая переходы на тысячи километров без компаса и карт. Если мобильность — ключ к истории, Полинезия должна была породить своих Чингисханов. Но не породила. Причина проста: мобильность была, масштаба не было. Захват соседнего острова приносил ещё один остров — несколько тысяч человек, немного земли, рыбы и кокосов. Не Китай, не Рим, не Персию.
Та же проблема с американскими прериями. И только после завезённой европейцами лошади там возникают собственные степняки. Команчи, лакота и другие народы Великих равнин демонстрируют черты евразийских кочевников: мобильность, военную культуру, дальние рейды, быстрое расширение. Но за прерией не стоит своего Китая. Победа над соседями приносит ещё одну прерию — не города, не ремесленные центры, не миллионы налогоплательщиков. В этом смысле Монголия без Китая оказалась бы просто очень большой Монголией.
Выходит, по-настоящему важно редкое сочетание факторов: большие аграрные регионы, высокая плотность населения, мобильная периферия, постоянное взаимодействие между ними, отсутствие непреодолимых барьеров и тысячи лет непрерывного обмена. Возможно, поэтому самые интересные исключения — Эфиопия, кхмеры, Ява — при ближайшем рассмотрении вовсе не исключения. Они тоже встроены в большую систему Старого Света: через Красное море, Индийский океан, Китай или Индию.
Остаётся последний вопрос: почему почти все богатые центры, вокруг которых возникали такие периферии, тоже сосредоточены примерно в той же полосе Евразии? Простого ответа нет. Можно говорить о домашних животных, о пригодных для хранения злаках, о географии континента, вытянутого с запада на восток, о степях, морях и реках. Вероятно, всё это сыграло свою роль. Но после всех рассуждений остаётся ощущение, что искать одну-единственную причину бессмысленно. Мировую историю создала не лошадь, не зерно и не климат. Её создала сама Евразия как огромная взаимосвязанная система. Шумер был её первой главой, монголы — одной из последних, а лошадь и зерно просто сыграли в этой книге очень заметные роли.
Хотя заголовок всё равно жалко выбрасывать. Потому что фраза «человек произошёл от обезьяны, но цивилизацию создала лошадь» слишком хороша, чтобы полностью от неё отказаться.