Много лет назад довелось мне познакомиться с корреспондентом одной крупной израильской русскоязычной газеты Ефимом Л. Ефиму было где-то неплохо за шестьдесят, мне тогда – раза в два меньше, но он все равно просил обращаться к нему «Фима». Писал Фима весьма бойко обо всем, что попадало в его поле зрения, но его фирменным амплуа были статьи про науку. При этом в науке он не смыслил ровным счетом ничего, постоянно попадая на этой почве в забавные ситуации.
Каждый раз приходя к нам поживиться свежатинкой, он выпытывал кучу подробностей, чтобы было из чего составить натурный антураж будущей статьи, а потом составлял из выпытанного некую целостность и красивость. В меру разумения, естественно. Получалось порой шедеврально. Как-то раз один наш профессор рассказал Фиме про свой проект технологии упрочнения алюминия. «А зачем нужно упрочнять алюминий?» – спросил Фима. «Ну вот посмотрите, – объяснял ему профессор. – Вот, например, раньше корпус легковой машины делали из стали. И машина была из-за этого очень тяжелой, неуклюжей и расходовала массу горючего. А сегодня многие детали машины делают из более легких алюминия и магния, поэтому она более легкая, быстрая и экономичная. Но алюминий недостаточно прочен, поэтому далеко не все части машины можно изготовлять из него. Вот тут-то и может пригодиться упрочнение алюминия.» «Это получается, что если алюминий упрочнить, то вместо тяжелых танков можно делать легкие танки?» – восхитился Фима. «Ну, не знаю, – ответил профессор. – Мне до такого точно не дожить.»
Через пару недель профессор с каменным лицом зашел в нашу комнату и молча бросил на стол свежую газету. На третьей полосе красовался его портрет и пространная статья про то, как он работает над «внедрением в Цахаль алюминиевых танков.» Мы очень старались сдержать смех и не упасть под стол. Получилось так себе.
Где-то с год после этой статьи Фима очень старался не пересекаться с героем репортажа: все, конечно, люди интеллигентные, но ведь за такую славу могут и по физиономии навалять.
В другой раз Фима выдал в одной из статей фразу про то, как «Зубы инженера К. сверкнули шестивалентным хромовым блеском.»
Мы прозвали такие газетные ляпы «эффектом Фимы». Поскольку эти эффекты были чреваты различными неприятными для нас последствиям, то общаться с Фимой приходилось крайне аккуратно, сокращая до минимума использование профессиональной лексики. Во избежание.
Постепенно Фиме вообще перестали рассказывать что бы то ни было. Все равно переврет, а нам потом краснеть. Когда на горизонте появлялась фигура Фимы Л., все мгновенно оказывались совершенно невпроворот загруженными неотложными делами, требующими незамедлительного перемещения в разные удаленные от него места. Следует отдать Фиме должное: он отнесся к этому по-философски и просто переключился на поиск других жертв.
Мы, было, успокоились, но оказалось, что эффектом Фимы поражены практически сто процентов пишущей публики, хотя и не в одинаковой степени. С моего знакомства с Фимой прошло уже лет под двадцать, и за это время мне довелось общаться, наверное, с сотней журналистов, пишущих и рассказывающих в разных жанрах и изданиях, на разных каналах и языках. Знаете, сколько из них не были поражены эффектом Фимы? Один! Позднее я выяснил, что он раньше был университетским исследователем, но потом соблазнился ведением научной рубрики на ТВ.
Поэтому каждый раз, когда мне кто-то говорит о чем-то сказочном, прочитанном в газете или услышанном с экрана, мне хочется ответствовать ему на манер древних римлян: memento Phimae!* Помни о Фиме!